theodor lessing: meine tiere (ru)

Теодор Лессинг: Мои звери

Белые мыши

Невозможно выразить словами, сколько радости мне доставили белые мыши! Товарищи моей юности. Мои детские друзья. И по сей день, когда все вокруг кажется мне глупым, скучным, жалким, и ничто не радует, мне стоит лишь подойти к стеклянному ящику, где мои мыши строят себе торфяные домики, и у меня появляется потеха на многие часы. Отчего же меня забавляют наблюдения на мышами? Мне смешно от их ни на секунду не прекращающегося движения, от их неутомимой возни; а еще от того, что вся эта суета, в конце концов, приводит к смехотворным, негативным результатам.

Мне всегда нравилось выражение Вергилия: «Будет рожать гора, а родится смешная на свет мышь». Эти слова, как мне кажется, лучше всего передают суть комизма. Ведь комическое в том и заключается, что в результате огромных усилий на свет появляется мышонок. Да и мышь – символ комического, потому что ее непомерная деятельность направлена на незначительные дела. В Северной Германии мы употребляем выражение «он мышится». Так говорят о суетном человеке, который кичится своими неприметными поступками. Это выражение кажется мне чуть ли не гениальным. Чтобы наглядно увидеть, как малое выдается за великое, чтобы – словно на ладони – разглядеть всю мышиную возню нашего буржуазного быта, достаточно лишь встать перед стеклянным ящиком с моими десятью мышами. Честно говоря, у них-то, кроме копошения и еды, и дел никаких нет. Но с какой церемонностью они обставлены! Если я положу им на торфяную подстилку початок кукурузы, то, завидев его, все мои десять мышей к нему подбегут, обнюхают его, потом разбегутся, снова к нему подберутся, куда-то этот початок потащат, разбегутся в разные стороны, отнесут початок на старое место, погрызут его, снова его куда-то оттащат, опять вернут на место, снова начнут от него отъедать, разбегутся, опять к нему подкрадутся, начнут катать початок слева направо, потом справа налево; будут сорить, копошиться, крошить – без устали. В то время, как все это происходит, длиннющие, красные мышиные хвосты – барометры их здоровья – находятся в суматошном движении. Чего мыши, собственно говоря, хотят – совершенно непостижимо, они и сами этого не знают. Мыши – живой протест против системы Тейлора. Они берутся за совершенно бессмысленную работу. Подобное наблюдение, впрочем, касается только рассудительных немецких домовых мышей. Моторная мономания японских танцующих мышей – это патология. Японские танцующие мыши безумны. Они невыносимы – также как молодые кукушки и утки, больные ценурозом, или запертые в клетках медведи. Непонятно, чем объясняется такое вырождение. Я, впрочем, уверен в том, что несчастная японская мышь проклята – как та девочка в красных башмачках, которая, не останавливаясь, должна была танцевать…

Где-то раз в шесть недель, мои белые мыши приносят потомство; каждая парочка – примерно шестерых. Сначала мышата выглядят как голые красные мучные черви, потом они начинают напоминать крошечных забавных, розовых и слепых поросят с головками мопсиков. Каждое из этих маленьких созданий считает себя невероятно важным. Окружающий его мирок ¬– это целая вселенная. В этой вселенной мышь непременно должна, не зная устали, чем-нибудь заниматься. Она трудится на то, чтобы не иссякала беспокойная мышиная свора… Я, вообще-то, считаю, что любой зверь, помещенный в клетку, теряет разум. Мы потому ничего и не знаем о животных – мы делаем их безумными. И только про мышей я думаю иначе. Мышь – одно из немногих живых существ, возможно, даже, единственное, кто в клетке раскрывает свою суть и приходит к самоосуществлению. Подобный вывод я делаю потому, что мыши неясным, мистическим образом связаны с домом, с одомашниванием. Даже в бесконечности они бы поселились в мышиной норке. Они и на свободе живут точно так же – в домишках. Они забираются в кладовки. Свои маленькие бюргерские мышиные домики они строят везде, где рядом есть пропитание. О связи мышей с домом догадывались уже в стародавние времена – все истории о доброжелательных домовых, гномах и троллях, связаны, по всей видимости, с наблюдениями за мышами; маленькие сказочные проказники часто изображаются серыми, как мышь. Примечательно, впрочем, и то, что немецкое слово Wichtigtun, «важничанье», связано со словами Gewicht, т.е. «вес», и Wicht, «малыш», «шалун». Словом Wicht обычно называют человека, «не имеющего вес»; человека пустого. Это связь e contrtari, от противного. О подобном типе есть норвежская сказка – там его называют по имени: Пер Гюнт, и коли это имя онемечить, то получится Петер Люфтикус, «воздушный Петер». Если бы нужно было вкратце сформулировать, что символизирует мышь, то я бы сказал так: мышь – это пустяк во плоти. Она миленькая, трогательная, забавная – как все пустячное. Задача мышей – дробить, раскалывать, размельчать. Их резцы не благоговеют ни перед чем. Собственно говоря, я и «зуб времени» представляю себе мышью. Известная басня учит тому, что мышь сильнее льва. Постепенно она все превратит в щепки. Свою задачу – все перегрызть – она воспринимает с ужасной серьезностью. Поэтому-то ее маленькая, наглая, острая мордочка с оттопыренными ушками кажется такой забавной. Смешно же: мышь все время находится на стреме, в напряжении, но при этом единственное, что она умеет делать – грызть; мышь страшно суетится – лишь для того, чтобы превратить все в щепки. Мышиные типажи, часто попадающиеся среди людей – самые нетрагические. Не думаю, что у большинства героев были мышиные лица. А вот среди мышиного народца встречается немало воображал. Природа дала этим вездесущим грызунам хвостик, который вдвое длинней, чем сам зверек: гротескный скипетр суеты.

Один из верных законов психологии животных, как мне кажется, таков: природа развивает тот орган, который для живого существа важней всего, этот орган и характеризует животное в первую очередь, и природа выделяет его на фоне остальных во внешнем облике. Благодаря этому и невозможно ошибиться, определяя характер живого существа по тому, что в его внешности в первую очередь бросается в глаза. Если у животного выделяется нос, если у него большие уши или сильно развита челюсть – сразу становится понятно: данное существо предназначено для того, чтобы использовать эти увеличенные природой органы. У собаки нос занимает пол-морды и придает ее внешности особую важность. На голове хищных птиц с их удивительно острым зрением, главенствует ясный, выразительный, всепроницающий глаз. У людей огромный тяжелый мозг выделяется так сильно, что его размеры отличают человеческий эмбрион от всех остальных зародышей. У мышей я в первую очередь отмечаю вот что: до смешного огромные усилия затрачены природой на зрительные, наблюдательные и осязательные функции – на уши, на зуб, которому хочется все попробовать, на чудовищный хвост. Все старания природы здесь, как и деятельность самой мыши, оказались направлены на нелепый, негативный результат. Сразу становится ясно, почему черт любит мышей, и почему мыши выпрыгивают из ведьминых ртов.

Если бы я подробно записывал свои наблюдения над мышами, то мне пришлось бы написать целую книгу! Подростком я вел учетный регистр своих мышей. Среди тысяч и тысяч мышей встречались самые различные индивидуальности. Они различались прежде всего по тому насколько силен был их страх перед существованием. Большинство из них были боязливы и всего пугались. Хотя знал я и мышей, напоминавших героев гомеровской войны между лягушками и мышами. Самым отважным был Кастор. О нем я сохранил множество воспоминаний. Он был мышиным деспотом и патриархом, прожил у меня три года, здоровяк, сильный и огромный, как крыса. Одному моему однокласснику, хотевшему было взять его в руки, он чуть не оттяпал палец. У Кастора были сотни жен и детей. Для них он был нежным супругом и заботливым отцом; но лишь для девочек; сыновей он выносил только до тех пор, пока они не вырастали, что в большинстве случаев происходило примерно за четыре недели. Как только у сыновей пробуждались любовные чувства – Кастор сразу же вызывал их на дуэль. Он был ревнивым; и даже если у него было пятьдесят самочек – он не мог терпеть рядом с ними никакого другого самца; по крайней мере никого, кто еще был бы способен их обрюхатить. И так как он был самым сильным, то загрызал насмерть всех, кто предъявлял права на его дам. Кажется, все мои мыши были его родней и его потомками. Всех молодых самцов, как только они вырастали, я отсаживал в другую клетку, где они могли бы построить новое гнездо с самочкой, подальше от гнева ревнивого деспота. От сотни самочек Кастор зачал сотни наследников. Жизнь его была прекрасной, а смерть – ужасной. Каким бы осторожным Кастор не был, время от времени случалось, что в его гарем прокрадывались другие самцы. Как им этого удавалось установить было невозможно. Время от времени мы находили убитую Кастором на дуэли мышь, или же из клетки доносились страшные визги. Один из сыновей Кастора был по-крысиному сильным, как и его отец. Мы назвали его Поллуксом. Стоило Кастору с Поллуксом завидеть друг друга, как начиналась грызня. И даже когда я, разнимая, поднимал их за хвосты, они продолжали фыркать друг на друга. Поллукс и стал убийцей Кастора. Однажды утром мы нашли мертвого Кастора на торфяной подстилке, я рядом, словно Александр Великий среди женщин Дария, в окружении самочек, лежал израненный Поллукс. Похороны Кастора были торжеством, в котором приняли участие все мои школьные друзья, все соседские дети. Мне с трудом удалость спасти Поллукса от линчевания. Нет счета историям о мышах, которыми я бы мог поделиться. Однако в заключение я бы хотел вспомнить еще про одну мышь, с которой я познакомился в детстве, но которая, к сожалению, принадлежала не мне, а писателю Паулю Линдау. У Линдау жила мышь по кличке Фифи, выдрессированная настолько, что он носил ее с собой в сумке, а еще она умела по свистку вылезать из его рукава. Если ее хозяин брал в рот кукурузное зернышко, то Фифи моментально выскакивала, хватала зернышко с губ, и исчезала с ним в рукаве. Все дети были в восторге. Я о ней почти забыл – ведь это было больше тридцати лет назад. Однако недавно я вспомнил о Фифи при довольно странных обстоятельствах; в зале суда, во время процесса, на котором я был одним из подсудимых, а Линдау выступал в качестве эксперта. Это было глупое, ничтожное мышиное дельце, в котором незначительное попытались раздуть до гигантских масштабов. Я с ужасом думаю о тех днях, и о массе важных литераторов, перед которыми я тогда выглядел так же глупо, как сейчас, стоя перед стеклянным ящиком с моими мышами. Во время этого процесса произошло нечто удивительное. В момент наибольшего возбуждения, когда дрожали сердца, кричали юристы, отчаянно жестикулировали литераторы, когда я сам трясся от возмущения, отвращения, гнева, в тот самый момент, когда судьи удалились совещаться насчет приговора, я вспомнил про Фифи и спросил про нее у Линдау – мы оба оживились и на мгновенье погрузились в воспоминания о маленькой белой мышке. В тот же миг все вокруг стало нам смешно и неважно. Мы – оба – почувствовали незначительность всех дел, казавшихся нам первостепенными. Фифи оказалась главней. Старик Линдау излучал счастье, думая о своей Фифи, а мне стало смешно от самого себя; вот об этом я каждый раз и вспоминаю, когда сижу перед стеклянным ящиком и наблюдаю за своими мышами. Ведь что есть наш человеческий мир как не мышиная возня? Беспрестанная толкотня, жуткое тщеславие; ради пропитания, ради потомства, которое принесет следующее потомство. И над всем этим парит господь, ставящий над нами опыты. Время от времени его рука тянется к нам; глупцы трусливы и боятся, кусают его за пальцы; умные спокойно дают себя погладить. Я точно знаю: он стоит перед нашим стеклянным ящиком и все видит. И он думает так же, как я думаю о своих мышах: «Эти зверьки, эти зверьки! Ах, бедные зверьки!»

Кролик и кошка / Воробьи и ласточки / Белые мыши / Тристан и Изольда, скворцы / Собака и кошка / Наши любимые вороны / Сойки / Гиены / Муравьи / Куриный двор / Cони / Индюк / Серебряноклювая амадина и амарант / Птица верности / Паук и муха / Лошадь / Голубь / Пчела и оса / Волк и собака / Дикий осел и домашний осел / Немецкие деревья / Лягушки / Блоха / Черви и насекомые / Усач / Хищная кошка и шофер

Готовится к печати в издательстве «Колонна»


This post is tagged

Leave a Reply

Categories